Scientific journal
Modern problems of science and education
ISSN 2070-7428
"Перечень" ВАК
ИФ РИНЦ = 0,940

IMAGINARY WORLD OF THE A CHARACTER IN DRAMA

Dreyfeld O.V. 1
1 Kemerovo state university
We analyzed possibility of representing imaginary world of a character in drama. To denote of reality created by imagination of a character (dreams, hallucinations, a mirage, a virtual world, memories), we use a concept of "Imaginary world of a character." The Imaginary world of a character is the special type of a "chronotope" ("world within the world") and kind of a focalization that determines a character horizon. The incarnation of imaginary world of a character in dramatic works limited by specificity of dramatic mimesis. First, all the reactions of a character, "encompassing" life and refracting it into an imaginary world, are embodied by describing replicas ("speech presentation"). Second, the "classical" dramatic eventness change its nature: utterances of a character create and declare reality of imaginary, which in their horizon takes center stage and pretends to occupy same place in perception of reader / viewer. Dramatic form, which can represent a change of plans perception associated with the transition (often instantaneous) directly from the "reality" to "imaginary", and can represent disembodiment of a character in an imaginary world, and "psychological time," is a "monodrama".
the dream
alternatives to actual world
imaginary world of the character
drama (literary genre)
hallucination
a mirage
a virtual world
mindscapes
memoryscapes (of character)
 

Создаваемый воображением персонажа образ реальности (сновидение, грёза, мечта, галлюцинация, мираж, видение, связанное с особым состоянием сознания - опьянением, болезнью, расстройством, безумием), формирующийся в воображении автора-творца или читателя-сотворца / зрителя / слушателя образ произведения, «виртуальный мир», воспоминание), насколько нам известно, никогда не становился специальным предметом рассмотрения теоретической поэтики. С теоретико-литературной точки зрения этот феномен может быть осознан как множество объектов, объединённых в некоторую целостность. Такое множество отнесённых к персонажу образов реальности мы предлагаем обозначить как «воображаемый мир» или «воображаемую реальность». Ключевые аспекты, определяющие это явление, следующие:

a) Воображаемый мир героя - это изображённый автором как «мир в мире» особый модус жизненной активности персонажа, представляющей собой сознательное или бессознательное образотворчество. Результатом такого образотворчества становится образ мира, который воссоздаёт целостность мира в её новых, творимых воображением конкретного «я», взаимосвязях. По отношению к условно-реальному миру произведения такой образ мира персонажа является «миром в мире». Логически вытекающим из такого положения является определение воображаемого мира героя как «слияния пространственно-временных примет» (М. М. Бахтин), то есть разновидности «хронотопа». Включение воображаемого мира героя в художественную структуру произведения влияет на формирование повторяющихся типов сюжета.

b) Воображающий персонаж оказывается внутри «мира в мире» или на границе с ним, это его особое положение и позиция относительно окружающей реальности. Объём его «кругозора» (М. Бахтин) соотнесён с границами воображаемого мира и позицией воображаемого мира в художественной реальности. Это позволяет определить воображаемый мир героя как разновидность «точки зрения». Под «точкой зрения» мы, опираясь на исследования Н. Д. Тамарченко, понимаем «положение «наблюдателя» (повествователя, рассказчика, персонажа) в изображённом мире (во времени, в пространстве, в социально-идеологической и языковой среде), которое, с одной стороны, определяет его кругозор - как в отношении «объёма» (поле зрения, степень осведомлённости, уровень понимания), так и в плане оценки воспринимаемого; с другой - выражает авторскую оценку этого субъекта и его кругозора» (курсив автора) [6, с. 220]. Введение такой «точки зрения» усложняет субъектную и повествовательную структуру произведения.

c) Эстетическое «завершение» персонажа, чей воображаемый мир развёртывается в произведении, представляет собой охват воображаемой сферы героя изображающей сферой автора. Эстетическая проблема изображения воображаемого мира героя в литературном произведении связана с необходимостью показа воображающего персонажа «изнутри» его воображáния (восприятия, переживания, осознания воображаемого) и в то же время «извне». Разные литературные рода обладают различными способами изображения воображающего героя «изнутри» и «извне».

Художественное завершение персонажа в т.н. «классической драме» [6, 408-409] отличается  тем, что, изображая поступки людей и их взаимоотношения, драматическое произведение создаёт т.н. «единство характера». Герой выбирает «какую-либо одну сторону устойчивого жизненного содержания, отвечающую его индивидуальности» и «готов выступить на её защиту» [2, 575]. Ценности («устойчивое жизненное содержание») декларируются персонажем в слове, выражаются и подтверждаются в поступке, а «индивидуальность» персонажа нуждается в «показывании», обнаружении себя. Такое показывание «индивидуальности»  связано с обнаружением субъективных особенностей, неповторимого своеобразия «внутреннего мира» изображённого персонажа.

Воплощение «внутреннего мира» героев драматических произведений ограничено спецификой мимесиса: драма воспроизводит «только те явления человеческого сознания, которые получают артикуляционно-речевое воплощение» и «движения, смело вырывающиеся наружу и понятные всем присутствующим» [9, 148]. Значит, и все эмоционально-ценностные реакции персонажа, «охватывающие» жизнь и преломляющие её в воображаемый мир (сны, видения, фантазии, галлюцинации, воспоминания),  должны каким-то образом материализоваться (объективироваться).

Например, призрак Банко, увиденный на пиру Макбетом в трагедии Шекспира, - это материализованное видéние героя, вызванное угрызениями совести. Здесь классическая драма использует доступный ей способ ввести в развитие действия преломлённый сквозь призму сознания персонажа образ мира - посредством описывающих реплик («речевой презентации»). Особенность такой объективации в том, что в условно-реальном мире пьесы элементы воображаемого мира героя не показаны другим персонажам - они являются редкой для драмы разновидностью «психологической точки зрения» (Б.А. Успенский [8, с.108]). Помимо отдельных реплик «речевая презентация» такой точки зрения может быть развёрнута в целый монолог.

Изображение смены планов вúдения (от непосредственно развёртывающегося «реального» к «воображаемому»), помимо композиционно-речевых форм монолога и отдельных реплик, может опираться на рамки отдельного сценического эпизода, в котором время и место действия будут эксплицированно воображаемыми, ретроспективными или перспективными.  Например, в пьесе А. Вампилова «Утиная охота» воспоминания Зилова занимают  в мизансцене отдельное место (ремарки последовательно сообщают о разной освещённости отдельных частей сцены), превращая героя в зрителя-режиссёра воспоминаний. Выделенность воспоминаний в рамках каждой «картины» достигается обрамлением телефонными звонками. Таким способом цепочка фрагментов-воспоминаний развёртывается в сюжет «показа одного сознания», когда неполнота кругозора Зилова представлена через последовательное «послойное» воспоминание-реконструкцию событий, предшествующих символической смерти героя.

В пьесе В. Набокова Смерть (драма в двух действиях)» (1923) второе действие является целиком одновременным разнонаправленным высказыванием двух главных героев - учёного Гонвила и его молодого друга Эдмонда. Поступок первого, воплощаемый в его репликах, - это установление фактов близости между его женой Стеллой и Эдмондом. Поэтические платонические озарения Эдмонда  его не интересуют («Это всё, что было, / один лишь взгляд?»). До середины второго действия достижение своей цели Гонвилом производится через высказывания, в которых он создаёт и поддерживает иллюзию посмертного существования сознания Эдмонда, в котором сам Гонвил - лишь посмертное видение, образ, воспроизводимый угасающим сознанием Эдмонда. Как только его «испытующая ревность» достигает своей цели, он стремится разрушить иллюзию. Однако «перенастроенное» восприятие Эдмонда уверено, что завершение иллюзии приведёт к окончательной смерти его сознания.  Поступки Эдмонда, воплощаемые в его репликах, это лирическое переживание любви к Стелле («там бездны раскрывались, как глаза») и попытка удержаться на краю подступающей смерти («Повремени, не прерывай полёта...»).

Смена планов вúдения в кругозоре Эдмонда происходит один раз - когда изображается переход от непосредственно развёртывающегося «реального» к «воображаемому» (эта смена совпадает с границей между первым и вторым действием). В самом действии кроме речевой презентации Эдмонда этот переход, казалось бы, никак не изображён (первая ремарка «Та же комната. Прошло всего несколько мгновений»). Однако в номинацию участников сцены входит такое обозначение, как «Человек в кресле» (который оказывается сразу за этим Гонвилом), что может быть только отражением восприятия «воскресающего» Эдмонда, пытающегося осознавать окружающее после отсутствия в реальности. Сходным образом предполагаемое появление Стеллы перед занавесом представляется Эдмондом как приход смерти, но включается (благодаря названию пьесы) в кругозор зрителя / читателя.

В рассмотренных пьесах присутствуют следующие общие черты: а) преломлённый сквозь призму сознания персонажа образ мира вводится в развитие действия посредством описывающих реплик и монологов («речевой презентации») либо как объективированный материализованный элемент; b) элементы воображаемого мира героя («воспоминания», «человек в кресле», «смерть») не показаны другим персонажам в условно-реальном мире пьесы, однако включены в действие; c) композиционно точка зрения персонажа может совпадать с границами «явления» или «сцены»; в этом случае она оформляет пространственно-временную дистанцию (границу) «воображаемого мира» по отношению к основному действию.

Пьеса В. Набокова «Смерть» помогает эксплицировать ещё одну важную особенность изображения воображаемого мира героя в драматических произведениях: нарушение границы между словом и поступком (действием), между словом и реальностью, им обозначаемой.

«Классической драме» известна возможность изображения в пьесе не слова-события, слова-поступка [10, с. 8, с. 10-13] персонажа, а слова о событии. Это исповедь, самоотчёт, рефлексия, комментарий персонажа, не выходящий за рамки «исчерпывающего самораскрытия, адекватного изображаемой ситуации» [там же, с. 62-63]. Так, в пьесе С. Беккета «Последняя лента Крэппа» слово о событии представлено в двух планах, сталкивающихся между собой: Крэпп (молодой мужчина) записывает множество магнитофонных лент, представляющих собой набор описаний и рефлективных комментариев к жизненным событиям.  Дневниковая, исповедальная форма этих записей (они были когда-то опубликованы в качестве художественных произведений) превращает «молодого Крэппа» в «первичного субъекта речи»;  в то же время в другой ипостаси - в персонажа сюжета, состоящего из «счастливейших мгновений из полумиллиона прошедших». В пьесе Крэпп изображается как старик, пытающийся краткий миг прошлого пережить в настоящем, бесконечно прокручивая ленту с описанием одного «счастливейшего мгновения из полумиллиона прошедших». Характерно, что комментарии Крэппа в пьесе имеют характер отношения к словесному высказыванию на ленте как к «чужому слову», а отношение к автору этого «чужого слова» имеет характер критической оценки («молодой идиот»).  Рефлексия над соотношением «полноты бытия» (связывающейся в сознании Крэппа с молодостью, силой, избыточностью обладания жизнью) и «неполноты» (старость, одиночество, опустошённость) и составляет сюжет драмы С. Беккета; желание приблизить насколько возможно лишь воображаемый в настоящем момент прошедшей яркости и полноты бытия воплощается в действие бесконечного прослушивания ленты. И хотя сюжет пьесы составляет не цепь поступков, а осмысление общих законов жизни, можно констатировать, что характерный для «классической драмы» способ художественного «завершения» (построения границы между мирами героев, с одной стороны, автора и читателя - с другой) здесь не нарушается.

В пьесе В. Набокова «Смерть» «доминирование словесных действий персонажей» (В. А. Хализев) переходит характерный для драмы предел:  оба персонажа (Гонвил и Эдмонд) используют слово как способ воплощения несуществующего, воображаемого. Гонвил, томимый «испытующей ревностью», уверяет Эдмонда, что реальность вокруг - плод воображения, игра угасающего сознания («Твоё воображенье, / поддержанное памятью привычной, ещё творит») и «колеблющийся отзвук», улавливаемый лишь сетью слов. Эдмонд описывает внешний мир таким, каким он хранится в памяти и каким он встаёт в воображении («играет мысль моя и ткёт свободно / цветной узор из жизненных явлений, / из случаев нежданных, но возможных») и переживает в форме лирического медитативного высказывания то, что составляло для него и суть жизни, и причину смерти - свою любовь к Стелле.

Отсутствие повествующего субъекта (комментирующего посредника между миром персонажей и миром воспринимающего субъекта) компенсируется в классической драме «исчерпывающим самораскрытием» персонажей в высказываниях, «адекватным изображаемой ситуации». В пьесах, изображающих воображаемый мир героя, «классическая» событийность драмы меняет свою природу: высказывания воображающего героя создают или манифестируют реальность воображаемого, которое в их кругозоре занимает центральное место и претендует на то, чтобы занимать такое место в кругозоре читателя / зрителя.  Позиция зрителя или читателя такой пьесы, занимающего положение свидетеля, удостоверяющего событийность происходящего, теряет свою устойчивость.

Так, например, в радиопьесе С. Лема «Лунная ночь» события развёртываются исключительно посредством реплик персонажей, записанных на плёнку в чрезвычайной ситуации, возникшей на лунной станции. Конфликт воплощается не только в столкновении разных жизненных позиций героев (здесь это два астронавта, один из которых является носителем идей надличностного «порядка» и «рациональности», а другой представляет полюс личной «инициативы» и игрового отношения к «предопределённости»), но и в противоречивости самого события. Граница между игровой и неигровой действительностью переносится внутрь изображённого действия в тот момент, когда воображаемое воплощается в демонстративном «ролевом» словесном поведении двух персонажей. Составляющее суть завершающего события драмы «опубликование частной жизни» (Н.Д. Тамарченко) осознаётся самими персонажами и переводится ими в план демонстративного словесного действия. Астронавты в пьесе Лема осознают себя субъектами высказывания: они переводят борьбу, происходящую между ними и не видимую зрителю-свидетелю, в декларативные высказывания, одно из которых (или оба) является манифестирующим воображаемое, иллюзию и рассчитано на свидетеля, кругозор которого ограничен образом реальности, данным в слове персонажа.

В целом, для «классической драмы» не характерно воплощение образа мира персонажа в воспринимаемый условно-реальной действительностью произведения элемент. В редких случаях присутствия воображаемый мир (или его элементы, например, пересказываемые Катериной сны в «Грозе» Н. Островского) остаются «достоянием» персонажа, элементом его кругозора и ценностной позиции. Субъектная структура «классической драмы» не подразумевает ограничение действия кругозором одного из героев. Именно поэтому в «классической драме» затруднена смена планов вúдения и ракурсов восприятия, связанная  с изображением перехода (часто мгновенного) от непосредственно развёртывающегося «реального» к «воображаемому», отнесённых к одному из героев.

В тех случаях, когда оппозиция «реального» и «иллюзорного» по какой-то причине перестаёт быть актуальной, у автора появляется возможность игры с планами видения и ракурсами восприятия. Так, например, в пьесе М. Булгакова «Бег. Восемь снов (пьеса в пяти действиях)» (1928) ремарка финала первого действия обозначает «угасание» и «расплывание во тьме» монастыря (место первого действия), представляющее собой не театральную условную границу сценического эпизода, а финал «сна первого». Использование затемнения или освещения в качестве «рамки» «снов» сохраняет своё значение на протяжении всей пьесы, как и в «Утиной охоте» А. Вампилова. Однако если в пьесе Вампилова это обрамление видений-воспоминаний, воспроизводящих «внутреннее пространство» (П. Пави) персонажа (о чём свидетельствует «показанный» каждый раз Зилов, погружающийся в очередное воспоминание), то в пьесе Булгакова отнесение сновидений к конкретному субъекту действия отсутствует. Обозначение границ «снов» в ремарках без введения условно-реальных эпизодов сценического действия свидетельствует о том, что субъектом вúдения «снов» является автор, создающий картину фантасмагорической, лишённой устойчивости и ясности действительности. В афишу к пьесе «Бег» включены иллюзорные персонажи, «существующие исключительно в воображении» одного из героев. На протяжении первого действия (совпадающего с границами «сна первого») происходит существенное изменение номинации персонажей в ремарках: Барабанчикова «меняется в лице», «сбрасывает попону» и «вскакивает в виде Чарноты» (генерала, начинающего внезапно кричать «Смирно!» «Ко мне!»). Персонажи, участвующие в сцене, ведут себя двояко: «застывают в неподвижности» и совершают внезапные, экспрессивные действия. Их реакции объединяет крайняя субъективность переживания, вне которой читателю / зрителю пьесы не оставлено никакого «зазора» избытка видения.

Однако в тех случаях, когда драму всё же интересует именно кругозор персонажа, «укрупнённый» до развёртываемого образа «мира в мире», она открывает дополнительные к уже названным способы включения воображаемого мира в действие. Рассмотрим те из них, которые остаются в рамках собственно драматургического способа изображения - «миметической репрезентации перформативов» [7, с. 15].

Драматической формой, которая способна изобразить  смену планов вúдения и ракурсов восприятия, связанную с переходом (часто мгновенным) от непосредственно развёртывающегося «реального» к «воображаемому», телесное «развоплощение» героя в воображаемом мире (например, позицию «все-присутствия» героя относительно «воображаемого мира»), «психологическое время» [9, с. 164], субъективный кругозор персонажа, «неразличение» воспринимающим субъектом «реального» и «воображаемого», является «монодрама». (Круг исследований монодрамы не широк, но практика их изучения активизировалась в последнее время [1, 3, 5]).

Теоретик и практик театра, реформатор драматургической поэтики и эстетики, автор «Введения в монодраму» (1909), Н. Евреинов в своей рефлексии этой драматургической формы отмечает, что «монодрама» построена на осознанном отказе от репрезентации столкновения позиций разных действующих лиц и на стремлении «наиболее полно сообщить зрителю душевное состояние действующего», «явить на сцене окружающий его мир таковым, каким он воспринимается действующим в любой момент его сценического бытия» [3, с. 8]. Очевидно, что такое понимание монодрамы подразумевает трансформацию «субъектно-объектной организации»: выделяется «субъект действия», который, по мысли Н. Евреинова, «должен являться перед нами таким, каким он сам себе представляется  в тот или иной момент сценического действия» [3, с. 10], а все остальные персонажи - объекты, преломлённые сквозь призму восприятия такого субъекта действия.

Присущее драме родовое свойство воплощать конфликты не исчезает в монодраме. Конфликт переносится в сознание «действующего» субъекта, причём воплощается как посредством «речевой презентации», так и посредством изображения событий и репрезентации «внутреннего мира» героя.

Все эти свойства делают монодраму наиболее приспособленной для воплощения воображаемого мира героя драматической формой (о чём свидетельствует и замечание теоретика драмы Н. Евреинова, отмечающего, что наибольшую близость к монодраме являют произведения, представляющие собой сон или длящуюся галлюцинацию действующего лица, например, «Искушение св. Антония Г. Флобера или «Ганнеле» Г. Гауптмана). Однако эта «приспособленность» нуждается в отдельном исследовании, как и все вопросы о степени и качестве трансформации классических параметров драмы, включающей изображение воображаемого мира персонажа.

Таким образом, за пределами экспериментальных форм «неклассической драмы», возможности воплощения воображаемого мира героя в драме ограничены способом изображения, характерным для этого рода литературы. И если «вставные тексты», в общем, не чужды композиционной структуре драматического произведения [6, с. 325], то воображаемый «мир в мире», эксплицированный в условно-реальном мире персонажей в воспринимаемый элемент и непосредственно разворачивающийся перед читателем / зрителем, в драме выразить сложно, но в принципе возможно.

Рецензенты:

Доманский Ю.В., д.ф.н., доцент, профессор кафедры исторический и теоретической поэтики, Институт Филологии и Истории, Российский  государственный гуманитарный университет, г. Москва.

Кузнецов И.В., д.ф.н., доцент, профессор кафедры истории театра, литературы и музыки Новосибирского государственного театрального института, г. Новосибирск.