Сетевое издание
Современные проблемы науки и образования
ISSN 2070-7428
"Перечень" ВАК
ИФ РИНЦ = 0,940

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ И ОСОБЕННОСТИ РАЗВИТИЯ ИСТОРИОГРАФИЧЕСКОЙ СИТУАЦИИ В СОВРЕМЕННОЙ ЛАТВИИ

Кирчанов М.В. 1
1 ФГБОУ ВПО «Воронежский государственный университет»
Автор анализирует особенности историографической ситуации в современной Латвии. Выявлены основные особенности развития исторических исследований транзитных обществ. Проанализированы системные черты и особенности развития латышской историографии как формы академических исторических исследований и развития исторической национальной памяти в контексте «больших нарративов». «Большие нарративы» в современной латышской историографии анализируются как основная форма развития исторического знания. Показана взаимозависимость развития политического национализма и исторической науки. Проанализированы основные формы и направления развития исторических исследований в Латвии в контексте общих трансформаций исторического знания. Показана роль истории в развитии национальной идентичности и актуализации национализма.
Латвия
историография
«большие нарративы»
историческая память
национализм
историческое воображение
1. Agicic D. Bosna ja nasa! Mitovi i stereotipi o drzavnosti, nacionalnom i vjerskom identitetu te pripadnosti u novijim udžbenicima povijesti / D. Agicic // Historijski mitovi na Balkanu / red. H. Kamberovic. Sarajevo, 2003. – S. 139 – 160;
2. Alexander N. The “Moment of Maneuver”: “Race”, Ethnicity and Nation on Postapartheid South Africa // Antinomies of Modernity. Essays on Race, Orient, Nation / eds. V. Kaivar and S. Mazumdar. – Durham, 2003. – P. 180 – 195.
3. Alstadt A.L. Rewriting Turkic History in Gorbachev Era / A.L. Alstadt // Journal of Soviet Nationalities. – 1991. – Vol. II. – No 2. – P. 73 – 90.
4. Antic A. Evolicija i uloga tri kompleksa istorijskih mitova u srpskom akademskom i javnom mnenju u poskednih deset godina // Historijski mitovi na Balkanu / red. H. Kamberovic. Sarajevo, 2003. – S. 259 – 290.
5. Boyd C.P. Historia Patria: Politics, History and National Identity in Spain, 1875–1975 / C.P. Boyd. – Princeton, 1997.
6. Brunnbauer U. Drevna nacionalnost i vjekovna borba za drzavnost: historiografski mitovi u Respublici Makedoniji // Historijski mitovi na Balkanu / red. H. Kamberovic. Sarajevo, 2003. – S. 291 – 305.
7. Friedman J. History, Political Identity and Myth / J. Friedman // Lietuvos etnologija. Lithuanian Ethnology. Studies in Social Anthropology and Ethnology. – 2001. – No 1.
8. Goldstein I. Granica na Drini – znacenje i razvoj mitologema / I. Goldstein // Historijski mitovi na Balkanu / red. H. Kamberovic. Sarajevo, 2003. – S. 109 – 138.
9. Hanovs D. Eiropas aristokratijas kultura 17. – 19. gadsimta. – Riga, 2014.
10. Hein L., Sekden M. The Lessons of War, Global Power and Social Change // Censoring History. Citezenship and Memory in Japan, Germany and the United States / eds. L. Hein and M. Selden. – Armonk – NY. – L., 2000. – P. 3 – 52.
11. Jilge W. Historical Memory and National Identity Building in Ukraine since 1991 / W. Jilge // European History: Challenge for a Common Future / ed. A. Pok, J. Rugen, J. Scherrer. – Hamburg, 2002. – P. 111 – 134.
12. Kazuhiko K. The Continuing Legacy of Japanese Colonialism: the Japan-South Korea Joint Study Group on History Textbooks / K. Kazuhiko // Censoring History. Citezenship and Memory in Japan, Germany and the United States / eds. L. Hein and M. Selden. – Armonk – NY. – L., 2000. – P. 203 – 225.
13. Lindner R. New Directions in Belarusian Studies besieged past: national and court historians in Lukashenka’s Belarus / R. Lindner // Nationalities Papers. – 1999. – Vol. 27. – No 4. – P. 631.
14. Ohloblyn O. Ukrainian Historiography. 1917 – 1956 // Annals of Ukrainian Academy of Arts and Sciences in the United States. – 1957. – Vol. 6 – 7. – No 4. – P. 307 – 435.
15. Perica V. Uloga crkava u konstrukciji drzavotvornih mitova Hrvatse i Srbije // Historijski mitovi na Balkanu / red. H. Kamberovic. Sarajevo, 2003. – S. 203 – 224.
16. Rottier P. Legitimizing the Ata Meken: the Kazakh intelligentsia write a history of their Homeland / P. Rottier // Ab Imperio. – 2004. – No 1. – Р. 467.
17. Thomson D. Must History stay Nationalistic? The Prison of Closed Intellectuals Frontiers / D. Thomson // Encounter. – 1968. – Vol. 30. – No 6. – Р. 27.
18. Troebst S. “We are Transnistrians”. Post-Soviet Identity management in the Dniester Valley / S. Troebst // Ab Imperio. – 2003. – No 1. – P. 437 – 466.
19. Wynar L.R. Mykhailo Hrushevsky: Ukrainian-Russian Confrontation in Historiography. – NY., 1988.
Распад Советского Союза в 1991 г. не только стал завершением истории советской историографии, но и фактически положил начало самостоятельному развитию целого ряда новых историографических традиций. Перед постсоветскими государствами встали задачи легитимации их независимого существования и развития, в том числе - и с использованием истории. История практически всегда использовалась для решения тех или иных политических задач. В подобной ситуации политизация истории, ее идеологизация и использование для индоктринизации населения являются фактически неизбежными спутниками государственного строительства. В тех странах, которые относительно недавно обрели политическую независимость, история имеет свойство самым тесным образом смыкаться и сближаться с национализмом. В центре авторского внимания в данной статье - проблемы развития исторических исследований в современной Латвии.

Если пытаться обобщить основные направления научного изучения отношений национализма и исторического знания, то таковых магистральных направлений будет несколько, а именно:

1) анализ мифологизации прошлого [6] и политического применения истории в целях легитимации территориально-политических перемен в регионах, отягощенных незавершенными этническими и религиозными конфликтами в контексте ответственности интеллектуалов [4], актуализации религиозного фактора [15], формирования и функционирования коллективных «мест памяти» в исторических воображениях [1], политической мифологизации прошлого [8];

2) изучение роли истории, исторических мифов и исторического воображения в контексте политических, культурных и интеллектуальных трансформаций на постсоветском пространстве [11];

3) анализ политических и идеологических манипуляций с историей в условно «старых» национальных государствах западного мира и немусульманского Востока [5];

4) выяснение роли отдельных интеллектуалов и историков [19] в смыкании исторического знания с национализмом;

5) изучение условно «частных» случаев смыкания исторического знания и национализма в отдельных странах [15] или регионах [18], статус которых является спорным;

6) обращение к трансформациям историографии и исторического знания в авторитарных, преимущественно - левых [3], режимах на этапе их стабильного функционирования и в периоды кризиса, упадка и постепенной эрозии;

7) изучение манипуляций с историей в постколониальном мире [2];

8) изучение массовых исторических нарративов (например, школьных учебников по истории [12]), предназначенных для формирования и воспроизводства идентичностей и лояльностей;

9) сравнительные штудии политического и идеологически маркированного применения истории [10].

В контексте столь тематически разнообразной современной историографии, посвященной проблемам отношений национализма и исторического знания, балтийские сюжеты в целом и латышская проблематика в частности представляются практически неизученными. Комментируя политические использования и применения истории, Д. Томсон подчеркивал, что «в эпоху национальных государств история обречена быть националистической» [17, p. 27], так как именно «история делает существование нации законным» [16, p. 467], легитимизируя тем самым и национальные государства.

В постсоветских государствах историки были вынуждены решать качественно новые задачи, связанные с легитимацией независимости постсоветских республик. В разных странах эти задачи решались различно. Кроме этого, историографический опыт и потенциалы национальных исторических наук в значительной степени варьировали. Особое место среди постсоветских историографий занимают исторические исследования в Латвии, Литве и Эстонии. Балтийские республики впервые в истории получили опыт независимого политического развития в период между двумя мировыми войнами. Поэтому восстановление политической независимости на общих векторах развития исторических исследований в этих странах отразилось весьма специфично. В центре авторского внимания в настоящем разделе будут проблемы и общие векторы развития исторических исследований, исторической политики и исторической памяти в Латвийской Республике.

Анализируя развитие латышской историографии, следует принимать во внимание ряд факторов. Рассматривая специфику, векторы и траектории историографических трансформаций и историографических изменений в современной Латвии, вероятно, будет уместным обратиться к path dependence theory, сторонники которой склонны анализировать и объяснять разного рода политические и социально-экономические трансформации того или иного общества теми стартовыми и начальными условиями, которые не только предшествовали переменам, но и фактически определили их. Обусловленность основных направлений развития исторических исследований и политические предпочтения историков самым тесным образом связаны с внешними факторами. Итак, что в теоретическом и институциональном плане представляла латышская историография в начале 1990-х гг., т. е. практически сразу после восстановления политической независимости?

Во-первых, латвийская историография к началу 1990-х гг. в качестве своих предшественников имела не только советскую латвийскую историческую науку, но и историографию периода межвоенной независимой Латвии. В постсоветской Латвии исторические штудии развивались и воображались как история преимущественно Латвии, написанная в традиционной системе координат нормативной событийной историографии. В подобной ситуации исследования в сфере всеобщей истории, в том числе и новаторские для Латвии исследования Денисса Хановса [9], выдержанные в контексте междисциплинарной социальной и культурной истории, хотя и развивались, но оказались в тени в большей степени востребованных общественным заказом попыток конструирования новой версии национальной истории. Именно поэтому латышские историки на протяжении 1990-2010-х гг. оказались не в состоянии вырваться из ограниченного круга тем, связанных с воспроизводством и обслуживанием «больших нарративов».

Во-вторых, к началу 1990-х гг. латышские историки как старшего, среднего, так и младшего поколений пребывали в рамках советской парадигмы исторического знания и написания / описания истории, так как качественно новые и методологически другие подходы и принципы еще не успели сложиться и утвердиться в академическом сообществе.

В-третьих, «постсоветские интеллигенции», по мнению некоторых авторов, «столкнулись с кризисом написания истории» [13, p. 631], и именно отчасти в силу этого фактора в организационном и структурном плане историческая наука в Латвийской Республике в начале 1990-х гг. продолжала оставаться (нео)советской - центральной академической институцией был Институт истории, входивший в структуру Академии Наук, воспроизводство исторических кадров обеспечивали университеты и педагогические институты.

В-четвертых, в начале 1990-х гг. историографическое пространство в Латвии оставалось относительно единым, а процессы его теоретической, политической, методологической и идеологической фрагментации только начинались.

В-пятых, альтернативные исторические интерпретации, связанные, например, с историографией межвоенной Латвии или латышской эмиграции в начале 1990-х гг., оставались малоизвестными и не могли радикальным образом изменить общие векторы развития исторических исследований.

Эти системные черты характеризовали историографическую ситуацию в начале 1990-х гг., которые стали временем не только динамичной и последовательной десоветизации политической и экономической жизни Латвии, но и исторических исследований в этой постсоветской стране. Крах СССР и восстановление политической независимости Латвии содействовали значительным переменам в латышской историографии, актуализируя новые формы и измерения идеологической заинтересованности гуманитариев в том контексте, что история и раньше «использовалась для легитимации политических процессов и состояний», а в транзитных обществах и вовсе «стала важным элементом различных национальных проектов, выполняя свои функции в создании идентичности» [14, c. 485].

В Латвии, как и в других поставторитарных странах, история оказалась в значительной степени подверженной политизации и идеологизации, переместившись «в центр политических дебатов» [13, p. 631]. В целом, процессы десоветизации определили основные особенности историографической ситуации, вызванные двадцатипятилетним опытом независимого развития, к середине 2010-х гг. Расширяя сформулированный выше вопрос о стартовых условиях латышской историографии, следует поставить и другой вопрос, связанный с результатами того пути, который латышские исторические штудии проделали на протяжении 1990-2010-х гг. Особенности современной историографической ситуации в Латвии, сложившиеся в этот период, могут быть сформулированы следующим образом.

Во-первых, если до начала 1990-х гг. в рамках всей советской историографии в целом модели интерпретации истории оставались статичными, то после распада СССР исторические исследования в целом утратили свой постсоветский характер. На смену ему пришли новые исторические школы и направления, хотя их существование может быть признано в большей степени дискуссионным, нежели свершившимся историографическим фактом. Во-вторых, исторические штудии в современной Латвии развиваются в условиях значительной и последовательной фрагментации, т. е. одновременного сосуществования различных поколений историков и ограниченного числа различных интерпретаций. В-третьих, современная латышская историография развивается как историография преимущественно «больших нарративов», представленных соответствующими нарративами о Первой Республике, советской оккупации, борьбе за независимость и прочими, которые в значительной степени успели обрасти как собственными историческими мифами, так и слиться с различными политически мотивированными обоснованиями и интерпретациями.

«Большие нарративы», о которых идет речь, представляют собой «важные звенья в той цепи, при помощи которой совре­менные общества сохраняют идею гражданства, а, с другой, идеализируя свое прошлое, предлагают своему сообществу и будущее» [10, p. 3]. Существование латышской историографии в форме «больших нарративов» оказалось в постсоветской Латвии фактически неизбежным, так как «большой нарратив» чрезвычайно удобен для тиражирования, распространения и его внеисторического (точнее - внеакадемического) использования ради идеологизации и индоктринизации. В-четвертых, процесс развития историографии на протяжении 1990-2010-х гг. привел к вытеснению и принудительной маргинализации наиболее последовательных сторонников раннее доминировавшей методологии, в результате чего главенствующие и ведущие позиции в рамках латышского исторического сообщества (особенно в его институциональном измерении - административные должности в Институте Истории, на исторических факультетах университетов и т.п.) заняли те представители исчезнувшей советской историографии, которые наиболее быстро и динамично смогли адаптироваться к новым условиям.

В-пятых, к середине 2010-х гг. в современную латышскую историографию оказались интегрированы и формально включены не только историки-латыши, но и представители русского сообщества в Латвии, которые оказались в состоянии воспринять и принять доминирующие методологические и теоретические принципы. В этом отношении современная латышская историография развивается как в значительной степени фрагментированная, а некие единые ориентиры ее развития практически отсутствуют. В этом контексте латышская историография в большинстве случаев функционирует именно в рамках модели многоуровневого сооружения, будучи представленной историографическими течениями, которые имеют не только различные методологические и теоретические, но и национальные и региональные основания.

В-шестых, упоминавшаяся выше монополия нормативной историографии, основанной на доминировании так называемых больших нарративов, на актуальном этапе развития исторических исследований в Латвии начинает подвергаться сомнению и ревизии со стороны наиболее методологически продвинутой части латышского академического сообщества, представленного не только ортодоксальными историками, но и методологически близкими к ним историками литературы и языка, политологами, социологами и культурологами, которые в большей степени, чем представители старшего поколения, оказались склонными и подверженными междисциплинарному синтезу.

В-седьмых, по мнению американского исследователя Дж. Фридмэна, «объективно история, как и любая другая история, пишется в определенном контексте и представляет собой проект определенного типа... дискурс истории, подобно мифу, представляет собой и дискурс идентичности... объективно история пишется как определенный концепт самости, который основывается на радикальном отделении от какой-либо другой идентичности... история - конструкция в значительной степени мифическая в том смысле, что она являет собой представление о прошлом связанное с утверждением идентичности в настоящем» [7, p. 41]. Именно поэтому на современном этапе развития исторических исследований в Латвии историческая наука, как и в других постсоветских странах, оказалась подверженной политизации и идеологизации, что обрело формы исторической политики, которые практикуются правящими политическими элитами Латвии и обслуживающим их слоем высшей академической исторической бюрократии для обоснования возникшей после восстановления независимости политической мифологии, основанной на легитимации системы негражданства и виктимизации Латвии и латышей как жертв советской оккупации и последующей советизации.

Для современного гуманитарного знания характерны определенные кризисные тенден­ции. Ис­следователь­ский дискурс не только фрагмен­тирован в спектре методологических предпочтений его представителей, но и само исследовательское сообщество расколото (что, в прин­ципе, позитивно) не только теоретическими, но и частично политическими противоречиями. К сожалению, подобные призывы к применению междисциплинарных подходов нередко остаются декларациями в условиях неготовности определенной части представителей историографического сообщества отказаться от устаревших и архаичных версий описания / написания истории прошлого, основанных на его линейном и хронологически-событийном восприятии.

Подводя итоги статьи, следует принимать во внимание ряд факторов. Исторические исследования в современной Латвийской Республике переживают период динамичного развития и роста. Однако нередко этот рост носит исключительно количественный характер, что негативно отражается на качестве конечного результата. Доминирующей формой развития исторического знания в современной Латвии являются так называемые большие нарративы, основанные на линейных, хронологически упорядоченных версиях истории. «Большие нарративы» в современной латышской историографии развиваются в условиях доминирования дискурса, основанного на этноцентризме, производстве и воспроизводстве этноцентричных версии истории Латвии, в которых история Латвии фигурирует как именно история Латвии. В подобной ситуации возникают условия для идеологизации и мифологизации истории, ее широкого политического применения. Поэтому историческое знание инструментрализируется, превращаясь в часть механизма, призванного контролировать историческое воображение и обеспечивать граждан такими коллективными представлениями о прошлом, которые учитывают актуальную политическую повестку дня. При этом, анализируя исторические штудии в современной Латвии, во внимание следует принимать, что современная латышская историография относится к числу динамично развивающихся исторических наук, которые нуждаются в дальнейшем изучении.

Рецензенты:

Кретинин С.В., д.и.н., проф., заведующий Кафедрой истории Средних веков и зарубежных славянских народов Исторического факультета ВГУ, г. Воронеж;

Мирошников А.В., д.и.н., проф., заведующий Кафедрой истории нового и новейшего времени Исторического факультета ВГУ, г. Воронеж.


Библиографическая ссылка

Кирчанов М.В. ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ И ОСОБЕННОСТИ РАЗВИТИЯ ИСТОРИОГРАФИЧЕСКОЙ СИТУАЦИИ В СОВРЕМЕННОЙ ЛАТВИИ // Современные проблемы науки и образования. – 2015. – № 1-1. ;
URL: https://science-education.ru/ru/article/view?id=17876 (дата обращения: 24.09.2021).

Предлагаем вашему вниманию журналы, издающиеся в издательстве «Академия Естествознания»
(Высокий импакт-фактор РИНЦ, тематика журналов охватывает все научные направления)

«Фундаментальные исследования» список ВАК ИФ РИНЦ = 1.074