Сетевое издание
Современные проблемы науки и образования
ISSN 2070-7428
"Перечень" ВАК
ИФ РИНЦ = 0,940

ОЧЕРК «КАВКАЗЕЦ» В КОНТЕКСТЕ ТВОРЧЕСТВА М.Ю. ЛЕРМОНТОВА

Юхнова И.С. 1
1 ФГАОУ ВО «Нижегородский государственный университет им. Н.И. Лобачевского»
Предложена новая трактовка очерка М.Ю. Лермонтова «Кавказец». Произведение рассмотрено в контексте позднего творчества поэта, что позволило раскрыть тип экзистенциального героя, который сформировался в условиях культурного пограничья и военного противостояния. Приведены аргументы, доказывающие, что очерк не является комментарием к «Герою нашего времени», а представляет собой самостоятельное произведение. Выявлены черты сходства и отличия между «кавказцем» и Максимом Максимычем, прослежена эволюция его мировосприятия. Показано, что Лермонтов воспринимает войну не только как конфликт, острое противостояние наций, но и как взаимодействие народов, которое можно определить как межкультурный диалог. Охарактеризованы художественные особенности очерка, выявлена его типологическая близость с жанром физиологического очерка, вместе с тем отмечены специфические лермонтовские художественные приемы.
межкультурный диалог
очерк
"Кавказец"
М.Ю. Лермонтов
1. Андроников И.Л. Лермонтов и Ермолов // Андроников И.Л. Лермонтов. Исследования и находки. – М.: АСТ, 2014. – С. 512-528.
2. Герштейн Э.Г. Судьба Лермонтова. – М.: Худож. лит., 1986. – С. 202-209.
3. Голубицкий Ю. Русский бытописательный и физиологический очерк // Наука – культура – общество. – 2008. – № 3. – С. 155 – 161.
4. Дурылин С.Н. «Герой нашего времени» М.Ю. Лермонтова. Комментарии. – М.: Мультиратура, 2006. – 296 с.
5. Кормилов С.И. Поэзия М.Ю. Лермонтова. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1998. – 128 с.
6. Кошелев В.А. М.Ю. Лермонтов: историческая мифология. Исследования и материалы. – Великий Новгород – Тверь: Издательство Марины Батасовой, 2014. – 684 с.
7. Москвин Г.В. Смысл романа М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – М.: МАКС Пресс, 2007. – 204 с.
8. Чакветадзе Л. Концепт «кавказец» в произведениях А. Казбеги «Отцеубийца» и Л. Толстого «Хаджи-Мурат»» // Уральский филологический вестник: Драфт: молодая наука. – 2012. – № 4. – С. 238-251.
9. Шульженко В.И. Дискурсионная классификация «кавказского текста» // Вестник Пятигорского государственного лингвистического университета. – 2011. – № 4. – С. 181-184.
Лермонтовский очерк «Кавказец» пришел к читателю сравнительно недавно - в 1928-1929 гг., когда его обнаружил и опубликовал Н.О. Лернер. Долгое время он воспринимался как комментарий к «Герою нашего времени». Именно так рассматривали произведение И.Л. Андроников, С.Н. Дурылин, В.А. Мануйлов. И.Л. Андроников даже высказал мысль, что Лермонтов в «Кавказце» «восполняет недосказанное в «Герое нашего времени» [1, с. 512]. Новый и интересный поворот в изучении «Кавказца» осуществила Э.Г. Герштейн [2]. Она рассмотрела художественные особенности очерка - вскрыла в нем иронический пласт, обнаружила элементы автопародии. Ее анализ показал, что очерк «Кавказец» имеет самостоятельное значение и не является иллюстрацией к роману. Безусловно, он связан с «Героем нашего времени», но не как комментарий, а как иронический вариант интерпретации образа, типологически близкого Максиму Максимычу, то есть того типа русского воина, служба которого проходила на Кавказе. Для Лермонтова такая парность характерна. Самым известным и очевидным дублетом являются «Демон» и «Сказка для детей». С.И. Кормилов указывает, что подобное соотношение существует между поэмами «Песня про купца Калашникова» и «Тамбовская казначейша». В «Казначейше» травестируется сюжет, который в «Песне...» получил трагическое воплощение [5, с. 103-106]. А вот с образом «кавказца» у Лермонтова все обстоит сложнее. Дело в том, что гораздо более глубоко этот очерк связан не с романом, а со стихотворениями «Спор» (датируют апрелем 1841 года), «Валерик» (лето 1840 года) и «Завещание» (1840 год). Он и создается примерно в то же время, что и стихотворения. Именно в этом контексте упоминает очерк «Кавказец» и В.А. Кошелев в книге «М.Ю. Лермонтов: историческая мифология». Он выявляет четыре «психологические вариации» типа «кавказца» в творчестве Лермонтова: «героическую (Максим Максимыч), ироническую (герой очерка «Кавказец»), лирическую («Завещание»), философскую («Валерик»)» [6, с. 271]. Таким образом, тип «кавказца» в позднем творчестве поэта не просто «множился» - Лермонтов искал и находил разные формы его репрезентации. В лирическом произведении воссоздавался строй мыслей и чувств «кавказца», обозначалась его картина мира, аксиология, а в высказывании особо значимым было не столько то, что говорит герой, сколько то, о чем он умалчивает. То есть получала выражение та грань образа, которая в «Герое нашего времени» оказалась на периферии изображения. Там Максим Максимыч говорил не о себе, а о Печорине. Он выступал рассказчиком «историйки», которую из него стремился «вытянуть» попутчик. И внимание собеседника было направлено не на внутренний мир штабс-капитана, а на постижение личности Печорина. Максим Максимыч, конечно, тоже становился объектом изображения. Можно сказать, что рисуя портрет современного человека, автор давал свое понимание не только личности Печорина, но и того, о ком впоследствии напишет очерк «Кавказец». Стихотворения появились уже после того, как роман увидел свет. Лирические монологи безымянных офицеров, по сути, выполняли функцию, которая в романе была реализована введением «дневника» Печорина, - в нем внутренний мир героя, имеющего схожую судьбу с Максимом Максимычем, получал прямое, а не опосредованное выражение.

Жанр «Кавказца» традиционно определяют как физиологический очерк, который является своего рода «зарисовкой с натуры». Вспомним, что «Кавказец» создавался для публикации в иллюстрированном сборнике А.П. Башуцкого «Наши, списанные с натуры русскими» (изд. А.Я. Исакова, СПб., 1841-[1842])1.

Очерк всегда претендует на достоверность и фактографичность, а физиологический очерк «строится не просто на точном («даггеротипном») воспроизведении фактов» [3, с. 157], что позволяет современным исследователям рассматривать его как предтечу социологического исследования, но «имеет четкие структурные черты» [3, с. 158]. Среди них - «тенденция к типизации изображаемого явления, стремление создать образы-типы» [3, с. 158]. В «Кавказце» Лермонтов следует этому принципу. Уже первая фраза: «Во-первых, что именно такое кавказец и какие бывают кавказцы?» - ориентирует читателя на выявление массовидного, на создание коллективного «портрета». Объектом препарирования становится не личность, а некое множество, и ответ на вопрос - «Кавказец есть существо полурусское, полуазиатское» - стилистически представляет собой начало научного определения. По сути, этой фразой задается возможная стратегия рассказывания, которая в итоге не реализуется - наукообразность вытесняется иронией, а рассказчик не просто излагает некую сумму знаний, но вступает в диалог с читателем. Так в очерке актуализируется проблема повествователя. Его задача - увлечь читателя своим героем, а потому он заинтриговывает, обещая ему рассказы о «предивных казусах», которые случались с «кавказцем». Повествователь - представитель определенной части социума, и, на первый взгляд, его система ценностей, мировосприятие те же, что и у возможного читателя. Иронический модус повествования как раз и проистекает из этой общности. Но это лишь на первый взгляд. На самом деле ирония вуалирует его истинное отношение к предмету очерка, которое можно определить как «эстетическая симпатия» (вслед за Т.С. Миловановой). Игнорирование этого ведет к тому, что возникают парадоксальные и обескураживающие трактовки образа. Так, Ю. Голубицкий в интересной статье, к сожалению, не лишенной фактических неточностей, справедливо указывает на родство двух героев - лермонтовского «кавказца» и толстовского Тушина (которого он ошибочно именует «Трушиным»). Однако для него «кавказец» - антипод героя Толстого, «скромного до застенчивости работника огромной войны» [3, с. 159]. Его оценка: «...лермонтовский «кавказец» не просто пронырлив, склонен к позерству, но и готов ради выгоды преступить сам нравственный закон» [3, с. 159] - приходит в противоречие с тем, что прочитывается в очерке. А в нем речь идет о душевной отзывчивости и открытости, способности к установлению человеческих контактов. «Кавказец» - человек, сердце которого не ожесточила война.

В очерке Лермонтов не просто представил тип русского офицера, сформированного кавказской войной. Он проследил его судьбу, обозначил основные вехи его биографии. И это была жизнь человека, большую часть своей жизни проведшего, во-первых, в условиях войны и, во-вторых, в условиях чужой культуры. Этот тип, сформированный пограничьем, Г.В. Москвин называет экзистенциальным [7]. И в том, каким прорисовывался жизненный путь «кавказца», многое, действительно, казалось «уточнением» к образу Максима Максимыча, но были и принципиальные отличия.

Прежде всего, сознание «кавказца» очерка литературоцентрично, в то время как Максим Максимыч подчеркнуто существует вне литературы. О литературных пристрастиях эпохи он знает только понаслышке, а потому интересуется: «А всё, чай, французы ввели моду скучать?».

Изначальный интерес героя очерка к Кавказу спровоцирован чтением «Кавказского пленника» Пушкина. Другое его литературное увлечение - творчество Марлинского. Причем если пушкинская поэма сформировала представление о Кавказе как о романтическом крае сильных страстей, то реальная жизнь меняет литературные ориентиры - теперь актуален опыт Марлинского (как замечает Лермонтов, он «на свободе читает Марлинского и говорит, что очень хорошо»).

Судьба «кавказца», как уже было сказано выше, прослеживается в динамике, и Лермонтов рассказывает о ней, соотнося два момента - то, как меняется отношение героя очерка к военным походам («экспедициям») и как в связи с этим меняется его эмоциональный настрой, его отношение к жизни. Так перед нами последовательно проходят основные вехи биографии «кавказца»: юность - зрелость - «ожидание «пенсиона». До первой экспедиции - это юношеский азарт («Все прекрасно! Сколько поэзии!»), участие в экспедициях рождает другое чувство - «Скучно! <...>Все одно и то же...». Постепенно другой становится и «храбрость»: если «наш юноша кидался всюду, где только пролетала пуля...», то опыт остужает этот пыл. Как фиксирует автор очерка, «кавказец» «становится холодно-храбр и смеется над новичками, которые подставляют свой лоб без нужды»». И, наконец, итог - «грудь его увешана крестами, а чины нейдут. Он стал мрачен и молчалив», «в экспедиции он больше не напрашивается: старая рана болит».

И здесь намечается еще одно отличие между двумя «кавказцами». Максим Максимыч, опытный воин, не становится «холодно-храб». Или же, что вероятнее всего, глубинное (неизбежное волнение перед сражением и во время боя) ускользает от автора очерка. Вспомним, как Максим Максимыч говорит странствующему офицеру:

- Да-с, и к свисту пули можно привыкнуть, то есть привыкнуть скрывать невольное биение сердца [здесь и далее выделено мной - И.Ю.].

- Я слышал напротив, что для иных старых воинов эта музыка даже приятна.

- Разумеется, если хотите, оно и приятно; только все же потому, что сердце бьется сильнее.

Таким образом, жизнь «кавказца», если ее рассматривать в эволюции, - это еще один из вариантов общего закона, когда «холодный» опыт охлаждает юношеский пыл, а жизненный итог не соответствует юношеским ожиданиям. Эволюция мировосприятия «кавказца» как бы иллюстрирует тот общий закон, который был выражен Пушкиным в стихотворении «Телега жизни».

Лермонтов выделяет три типа кавказцев - «настоящих», «грузинских» и «статских». Как пишут все, кто когда-либо обращался к очерку, формирование типа «настоящего» кавказца он связывает с эпохой А.П. Ермолова. Это «скромный труженик войны» [1, с. 512], «чернорабочий войны» [4, с. 97-101], армейский офицер, испытавший все тяготы походной жизни. Однако в такой трактовке есть некоторая неточность. Настоящим «кавказцем» Лермонтов называет не просто того, кто служил «на Линии», то есть при А.П. Ермолове. Это важное условие, но не единственное. Главное - это формирование особого мировоззрения, которое возникает в контакте с чужой культурой, это восприятие чужой ментальности, когда понимается сам строй мысли, а не просто осваивается язык. Основа для этого - установление человеческих, межличностных контактов, каковым и является дружба с мирным черкесом. Через общение с человеком из народа, который пытаются завоевать, возникает вовлеченность в чужую историю, фольклор, традиции. Как пишет Лермонтов, «не зная истории России и европейской политики, он пристрастился к поэтическим преданиям народа воинственного. Он понял вполне нравы и обычаи горцев, узнал по именам их богатырей, запомнил родословные главных семейств». И как следствие - смена коммуникативных предпочтений: «он легонько маракует по-татарски», «готов целый день толковать с грязным узденем о дрянной лошади и ржавой винтовке и очень любит посвящать других в таинства азиатских обычаев».

Как очень точно формулирует В.А. Кошелев, «кавказец» ... в восприятии Лермонтова - это не столько данность биографии, сколько выражение жизненной «страсти»» [6, с. 220], «человек, не утративший христианской ментальности и морали, приобщается и к чужой, казалось бы, несовместимой с нею, морали и выделяет ее в качестве жизнеспособной и органичной в том краю, где он оказался» [6, с. 220-221].

Таким образом, война в этом очерке предстает не только как сражения, победы и поражения. Это еще и мощное взаимодействие разных культур. В очерке проступала мысль о том, что война - это сложный взаимонаправленный процесс. Как правило, писатели, изображая войну, сосредотачивались на идее противостояния, показывали, как одна культура уничтожается другой, как коренным народам навязываются вера, традиции, бытовые правила [9]. Однако Лермонтов увидел иные процессы: завоевывая территорию, более сильный противник не столько меняет уклад жизни порабощенных народов, сколько меняется сам, а военный конфликт постепенно приобретает черты межкультурного диалога.

Но есть один примечательный момент. Лермонтов, как уже было сказано, выделяет три типа кавказцев, однако подробно описывает только один - «настоящих» кавказцев, очень коротко характеризуя «статских» и «грузинских». Описывая тип, он кодифицирует и само слово в русском языке. Однако в значении «русский офицер, участник войны на Кавказе» это слово в нашем сознании не закрепилось2. «Кавказец» в современном языке - уроженец Кавказа, принадлежащий к одному из его коренных народов.

У Лермонтова же это слово двуликое. С одной стороны, оно выступает как самообозначение - так называли себя участники войны на Кавказе. Но в устах человека из иной - невоенной - среды, не имеющего подобного опыта, оно как раз и подчеркивает включенность «кавказца» в чужую традицию. «Кавказец» для того, кто его так называет уже в России, другой, иной, чужой, несмотря на общую национальную принадлежность. Примечательно, что в XX веке солдат и офицеров, прошедших Афганистан, стали называть афганцами.

Таким образом, в очерке «Кавказец» Лермонтов дал новое понимание войны и проблемы «человек не войне», а также проследил формирование пограничного, экзистенциального типа личности.

Примечания

1. В 1986 году было осуществлено его факсимильное воспроизведение.

2. Л. Чакветадзе, выявляя, какие трансформации испытало это слово в художественном сознании русских и грузинских авторов, вообще не фиксирует лермонтовского значения, как не упоминает и о самом очерке [8].

Рецензенты:

Осьмухина О.Ю., д.фил.н., профессор, профессор кафедры русской и зарубежной литературы ФГБОУ ВПО «Мордовский государственный университет им. Н.П. Огарева»,    г. Саранск;

Сухих О.С., д.фил.н., доцент, доцент кафедры русской литературы ФГАОУ ВО «Нижегородский государственный университет им. Н.И. Лобачевского», г. Нижний Новгород.


Библиографическая ссылка

Юхнова И.С. ОЧЕРК «КАВКАЗЕЦ» В КОНТЕКСТЕ ТВОРЧЕСТВА М.Ю. ЛЕРМОНТОВА // Современные проблемы науки и образования. – 2015. – № 1-1. ;
URL: https://science-education.ru/ru/article/view?id=17118 (дата обращения: 25.09.2021).

Предлагаем вашему вниманию журналы, издающиеся в издательстве «Академия Естествознания»
(Высокий импакт-фактор РИНЦ, тематика журналов охватывает все научные направления)

«Фундаментальные исследования» список ВАК ИФ РИНЦ = 1.074